КОЗАЦЬКА БІБЛІОТЕКА 

 

Про Золотарьова О.М.

Репрессированные этнографы. 

Вып. 2.

Сост. Д.Д.Тумаркин. М.: Вост. лит., 2003. 495 с. 

О.Ю.Артемова. А.М.Золотарев: трагедия советского ученого (с.193-226)



О.Ю.Артемова

А.М.Золотарев: трагедия советского ученого

Александр Михайлович Золотарев родился в 1907 г. и траги¬чески погиб в 1943-м. Он прожил короткую, но чрезвычайно на¬сыщенную трудами и событиями жизнь. Прекрасное образова¬ние (политэкономическое, историческое, этнологическое и ар¬хеологическое), которым он был обязан главным образом самому себе, недюжинное исследовательское дарование, исключительная работоспособность и страстное трудолюбие, энтузиазм молодо¬сти и смелая готовность браться за решение самых разнообраз¬ных научных задач, а также за изучение фактического материала необычайно широкого спектра, склонность к научным спорам и настойчивый полемический задор, увлеченность преподавателя и неутомимость собирателя полевых данных — все это сделало его одной из самых ярких фигур предвоенной отечественной этно¬логии, особенно той ее отрасли, которая называлась историей первобытного общества.

Ему довелось активно работать немногим более десяти лет. Он начал публиковаться в 1928 г. А в июле 1941 г. — ему было всего 34 года — ушел на фронт. Тогда его научная деятельность оборвалась навсегда. В октябре 1941 г. он оказался в плену. Потом героически бежал, добрался до своих и успел написать воспоми¬нания о 35 днях фашистского плена. И вскоре — за отвагу и само¬отверженность, как и великое множество его соотечественников, которым выпала горькая доля побывать в плену у немцев, — А.М.Золотарев был заключен в сталинский лагерь строгого режи¬ма, где и погиб.

Но сколько же он успел сделать! Первая его публикация вы¬шла, когда ему был 21 год1. В 24 года он опубликовал первую монографию. Она была небольшая. Но на какую тему? «Про¬исхождение экзогамии»2. И до него и после корифеи этнологии объявляли эту проблему неразрешимой.

© О.Ю.Артемова, 2003

193

 

К 1941 г. было опубликовано около двадцати статей, более де¬сятка рецензий, три небольшие книги, а также одна объемная и, наконец, была готова докторская диссертация (около 30 а. л.). Помимо того, в его личном архиве осталось не менее десяти за¬конченных или почти законченных работ, статьи внушительных размеров и одна монография (листов 10—12)3, а также немало заготовок для задуманного на будущее и масса конспектов тру¬дов иностранных и отечественных коллег. При этом разброс тем таков: от каменных орудий австралийских аборигенов до рели¬гии ульчей, от этногенеза народов «Амеразии» до общественного строя античной Спарты, от пережитков матриархата в Сибири до пережитков родового строя в Древнем Египте, от происхождения оленеводства до происхождения дуальной организации, от тоте¬мизма в Америке до близнечного культа в Полинезии и т.п.

Далее, в течение тех же десяти лет А.М.Золотарев совершил несколько этнографических и археологических экспедиций. Па¬раллельно он интенсивно преподавал в ряде высших учебных заведений Москвы и Ленинграда. Читал лекции по этнографии народов мира и народов СССР, вел спецкурсы и «семинарии» по этнографии Австралии, Океании, Восточной и Юго-Восточной Азии, а также Америки и еще — по общим проблемам изучения систем родства и первобытной религии. О степени тщательности подготовки к этим занятиям свидетельствуют многочисленные исписанные аккуратным мелким почерком тетради с полными текстами лекций и подробными планами семинаров, сохранив-шиеся в его личном архиве.

В этот перечень дел и трудов входит еще и активнейшее уча¬стие во всяческих научных заседаниях, встречах и конференци¬ях, которых было множество.

При такой одаренности и такой почти неправдоподобной ин-тенсивности работы общий вклад А.М.Золотарева в развитие отечественной науки и гуманитарного знания — прежде всего в изучение ранних форм социальной эволюции и в этнологиче¬скую теорию в целом — не мог не быть чрезвычайно весомым. Не восхищаться тем, что Александр Михайлович сумел сделать за столь малые сроки, нельзя, но и оценить однозначно невоз¬можно. Чтобы это понять, следует собрать воедино все имею¬щиеся биографические сведения о нем, а также совершить не¬большой экскурс в историю развития этнологической науки.

*  *  *

О жизни А.М.Золотарева известно немного. Это в основном необширные воспоминания его сына — Дмитрия Александрови¬ча Золотарева. Ему было всего 11 лет, когда он расстался с отцом

194

 

навсегда. Любезно согласившись встретиться, Д.А.Золотарев по¬делился со мной тем, что сохранилось в его памяти, а также по¬казал мне семейный фотоальбом и предоставил фотографии для этой публикации.

Существуют, кроме того, две стандартные автобиографии, ко¬торые сам А.М.Золотарев писал при поступлении в государствен¬ные учреждения4, его краткие служебные отчеты, а также немного¬численные документы отдела кадров в Архиве Института истории материальной культуры (АИИМК)5. Наконец, некоторые сведения удалось почерпнуть из отрывочных устных воспоминаний коллег.

Александр Михайлович родился 1 июня 1 9 0 7 г. По словам сына, это произошло в Елисаветграде (впоследствии Кировограде), по автобиографиям — в Харькове. Верно первое: в Харькове он по¬лучал паспорт и по какой-то неясной причине этот город был указан как место рождения. А.М.Золотарев воспитывался в семье интеллигентных родителей — Михаила Осиповича Золотарева и Генриетты Яковлевны Золотаревой (урожденной Гаркави). Отец его был инженером, до революции работал на различных заводах Харькова, Николаева, Москвы и Петербурга, после револю¬ции — в различных советских учреждениях в Кировограде, Харь¬кове и Москве. Мать не работала, она происходила из семьи лю¬дей образованных и имевших широкие гуманитарные интересы. Родственные узы связывали ее с семьями Ю.Тынянова и И.Эрен-бурга.

Начал учиться Золотарев в Харькове еще в гимназии — в при-готовительном и в первом классах, продолжал обучение в семи¬летней трудовой школе. В конце 1921 г. семья переехала в Моск¬ву, где он в 1924 г. окончил девятилетку. В 1926 г. А.М.Золотарев поступил на технологический факультет Института народного хозяйства имени Плеханова. Затем перешел на экономический факультет того же института. Усердно, по его собственным сло¬вам, занимаясь политэкономией и философией6, он увлекся ис¬торией первобытной культуры7. Это потребовало усиленного изучения этнографии и археологии. На четвертом курсе Алек¬сандр Михайлович оставил Институт имени Плеханова. Высо¬кого профессионализма в области изучения древнейших и бес¬письменных культур он достиг в первую очередь путем самооб¬разования. Очевидно, благодаря еще не устоявшимся правилам послереволюционной научной жизни ему удалось в 1930 г. по¬ступить по конкурсу в аспирантуру Государственной академии истории материальной культуры (ГАИМК) в Ленинграде. В ка-честве вступительной работы им было представлено на конкурс упоминавшееся уже «Происхождение экзогамии», которое вскоре было опубликовано в «Известиях ГАИМК».

195

 

В 1930—1932 гг. Золотарев жил в Ленинграде, учась в аспи¬рантуре. Работал над проблемами ранней эволюции человече¬ского общества, участвовал в этнографических и археологиче¬ских экспедициях — в 1930 г. в Волжской палеолитической, в 1931 г. в Амурской этнографической — и преподавал на правах ас¬систента в Ленинградском институте философии, литературы и истории (ЛИФЛИ). Закончив аспирантуру, переехал в 1932 г. в Москву. Работал в Институте антропологии МГУ, затем — сверх¬штатным сотрудником в ГАИМК — как сказано в официальных архивных документах, «по доклассовому сектору совместно с В.К.Никольским и В.И.Эдинг»8. Согласно тем же документам, 8 октября 1937 г. Золотарев был «освобожден от службы в ГАИМК». Причина не указана9. После этого он работал «штатным доцен¬том» в Московском областном педагогическом институте, в марте 1939 г. был снова зачислен в московское отделение ГАИМК, преобразованной к тому времени в Институт истории матери¬альной культуры АН СССР (ИИМК)10. По устным сообщениям коллег, перед самой войной А.М.Золотарев был штатным препо¬давателем на кафедре этнографии исторического факультета МГУ.

Параллельно в разное время Александр Михайлович препода¬вал в Московском институте философии, литературы и истории (МИФЛИ), в Воронежском педагогическом институте и других учебных заведениях. В 1934, 1936 и 1940 гг. совершил — уже в качестве руководителя — три этнографо-археологические экспеди¬ции: две на Амур и одну в Ханты-Мансийский национальный округ.

А.М.Золотарев был активным членом секции этнографии и археологии при Институте антропологии МГУ, а также научно-исследовательской группы при Комитете Севера (наряду с таки¬ми учеными, как М.О.Косвен, М.Г.Левин, С.А.Токарев и др.)11.

Степень кандидата исторических наук была присвоена Золо¬тареву только в марте 1937 г. — в МИФЛИ, без защиты диссер¬тации. Очевидно, там же он получил звание доцента по древней истории12. Накануне войны Александр Михайлович закончил докторскую диссертацию о дуальной организации и ее отраже¬нии в мифологии бесписьменных и древних обществ13. Готовил¬ся к защите. Имел семью: жену и двух сыновей.

В июле 1941 г., предварительно отправив семью в эвакуацию в Ташкент, Александр Михайлович ушел на фронт, поступив добровольцем в народное ополчение вместе с другими сотрудни¬ками МГУ. После разгрома ополчения наступавшими немецки¬ми войсками он продолжал сражаться на подступах к Москве как боец 975-го артиллерийского полка 8-й стрелковой дивизии. 4 октября 1941 г., находясь в окружении, Золотарев попал в плен вместе с группой бойцов этой дивизии14.

196

 

О пребывании А.М.Золотарева в плену мы знаем по его соб¬ственным драматическим воспоминаниям, опубликованным в марте 1942 г. в журнале «Смена». Приводим выдержки из этой публикации.

«Тридцать пять дней пробыл я в плену врага. За это время я побывал в трех лагерях для военнопленных: в деревне Стайке, в Ельне и в центральном Смоленском лагере. Мне удалось бе¬жать <...> Восемнадцать дней шел я затем по оккупированной территории, пробираясь глухими дорогами и волчьими тропами к родной Красной Армии. Картины и сцены, свидетелем кото¬рых мне пришлось быть, глубоко потрясли меня. Негодование и ненависть, смертельную ненависть к озверелому врагу вызовут они в сердцах каждого человека. То, о чем я здесь рассказываю, истина печальная и страшная <...>

Положение красноармейцев в немецком плену настолько тя¬жело, что едва ли можно найти в истории подходящую анало¬гию. Ни римские рабы, ни крепостные не были столь бесправ¬ны, как русские бойцы в плену фашистских захватчиков. Быть может, только самые свирепые из пиратов, перевозивших в на¬чале XIX века негров-рабов из Африки в Америку, обращались со своими жертвами так, как фашисты обращаются с красноар¬мейцами <...>».

Голод, страдания и унижения, сцены массовых расстрелов обессиленных советских бойцов... Непреклонное намерение бе¬жать созрело у Золотарева и одного из его товарищей в первые же дни плена. Но осуществить его, находясь в лагере, было не¬возможно, только при переезде в Оршу, куда военнопленных повезли на центральный распределительный пункт, они сумели ночью «с помощью заранее припасенных напильников и облом¬ка косы бесшумно откинуть крюк, которым снаружи замыкались двери теплушки, и выскочить на ходу <...>».

«В первой же деревне, в которую мы забрели, — продолжает Александр Михайлович, — нас приняли как родных: напоили, накормили, дали одежду, указали, куда надо держать путь, чтобы не наткнуться на немецкий патруль. Восемнадцать суток мы шли по родной земле, занятой врагом. Но ни одной ночи не провели под открытым небом, ни одного дня не были голодны: всюду, несмотря на строжайшие запреты немецкого командования, нам оказывали помощь, давали советы. Чего мы только не насмотре¬лись за это время!.. Смерть и разрушение царят в местах, где еще совсем недавно жизнь била ключом <...> Но чем свирепее и на¬глее хозяйничают фашисты на оккупированной земле, тем упор¬нее становится сопротивление советского народа <...> Земля го¬рит под ногами захватчиков. Скоро она, наша свободная совет-197

 

ская земля, сбросит с себя кошмар фашистского ига <...> Этот желанный час уже близок»15.

Преданному и мужественному солдату не нашлось места на «свободной советской земле» и до «желанного часа» ему дожить не пришлось. После перехода через линию фронта он был на¬правлен лектором в политчасть 145-го запасного артиллерий¬ского полка, приезжал в Москву, побывал на своей квартире, встречался с сослуживцами и, как уже упоминалось, написал статью для журнала «Смена». Однако 26 февраля 1942 г., неза¬долго до выхода в свет этой статьи, Александр Михайлович был арестован органами военной контрразведки. Оказалось, что на¬шелся свидетель, который заявил, что Золотарев, возможно, был завербован немцами. В обвинительном заключении говорилось, что он «является весьма подозрительным в шпионской деятель¬ности в пользу немецкой разведки». 2 сентября 1942 г. Особое совещание при НКВД приговорило его по статье 58—1 «б» УК РСФСР к 10 годам лагерей «за измену родине»16. Александр Ми¬хайлович умер 6 апреля 1943 г. от авитаминоза и общего истоще¬ния в лагере, расположенном в Ухте Коми АССР, — за два года до окончания войны. 29 июля 1957 г. военный трибунал Московского военного округа отменил постановление Особого совещания в от¬ношении А.М.Золотарева, дело о нем прекратил «за отсутствием состава преступления» и реабилитировал его посмертно17.

Ученые старшего поколения рассказывают, что на кафедре этнографии МГУ, руководимой С.П.Толстовым, имелась руко¬пись конспектов лекций А.М.Золотарева и после войны студен¬ты свободно ею пользовались, что было нетипично для тех вре¬мен. Вообще его имя и его труды — в отличие от имен и трудов других репрессированных ученых — не подвергались беспощад¬ным гонениям в сталинскую эпоху, хотя многие из его достиже¬ний замалчивались до начала 60-х годов. Его архивами пользова¬лись, его идеи заимствовали, но на него почти не ссылались и не отдавали ему должного в печати. В то же время в «устной тради¬ции», бытовавшей среди отечественных этнологов и археологов, его образ высоко чтился.

*  *  *

А.М.Золотарев начал интенсивно работать в период жестокого перелома в советской внутриполитической обстановке и научной жизни18. Человеку молодому, талантливому, широко эрудиро¬ванному и чрезвычайно активному почти невозможно было в тех условиях одновременно реализовать свое дарование, сохранить духовную целостность и уцелеть физически. Его творчество раз-198

 

вивалось на основе дореволюционного нравственного и интел-лектуального багажа российской интеллигенции и в то же время на фоне грубого идеологического давления на нее и массовых репрессий. Вместе с тем оно развивалось в эпоху искренних по¬исков новых идеалов и истин, в эпоху подлинной веры в воз¬можность достижения социальной справедливости. Эти искания и вера в полной мере захватили и Золотарева в его молодые го¬ды. Равно близко коснулись его идеологический прессинг, а также политические гонения, которым подвергались родствен¬ники и друзья ученого с конца 20-х годов.

Как и многие другие выходцы из интеллигентных семей, он увлекся идеями, оппозиционными партийной группировке, на¬биравшей силу в стране, и, как многие, был за это преследуем.

На первом курсе Плехановского института он, по его же сло¬вам, «вступил в кандидаты РКСМ. Во время партийной дискус¬сии 1927 г. имел троцкистские колебания и голосовал на комсо¬мольском собрании за резолюцию оппозиции. Через несколько дней подал в Бюро ячейки РКСМ заявление с осуждением троц¬кизма и признанием своей ошибки. В январе 1928 г. по поста¬новлению XV съезда был исключен из кандидатов РКСМ»19.

После этого ни в комсомоле, ни в компартии Золотарев ни¬когда не состоял. Однако во всех своих публикациях он под¬черкнуто выражал преданность идеалам коммунизма, марксист¬ской научной методологии и другим установкам, предписывае¬мым советскому ученому, что тем не менее, как мы убедимся далее, не уберегло его от суровых идеологических нападок особо рьяных коллег — этнографов и историков.

Советской этнологии (в той ее части, которая была связана с изучением ранних этапов социальной эволюции) досталось солидное наследство от дооктябрьской эпохи. Первобытной ис¬торией интересовались и ее разрабатывали крупнейшие русские ученые, блестяще образованные, свободно читавшие научную литературу как минимум на трех европейских языках, сотрудни¬чавшие лично во время длительных периодов работы за грани¬цей с иностранными учеными, ведшие с ними обширную пере¬писку, выписывавшие в Россию множество зарубежных изданий и регулярно следившие за событиями современной им между¬народной научной жизни, а также научными дискуссиями за рубежом.

Именно стремлением быть в курсе всех идейных направлений мировой этнологии и шагать с ней в ногу объясняется то стран¬ное, казалось бы, обстоятельство, что русские этнографы, прак¬тически лишенные возможности вести полевые исследования среди аборигенов Австралии, индейцев Америки, африканских,

199

 

южноазиатских, океанийских и других «экзотических» народов, уделяли им огромное внимание, пользуясь чужими материала¬ми — литературными источниками. Дело в том, что австралий¬ские, американские, африканские и тому подобные этнографи¬ческие данные служили и продолжают служить почвой для тео¬ретических построений, касающихся ранних этапов социальной эволюции, а также для сближения с западной наукой. Ведь она развивалась в первую очередь на этих материалах, и никакое взаимодействие, никакая теоретическая полемика с ней невоз¬можны без анализа тех конкретных этнографических данных, которыми она питалась и питается. Именно поэтому в предше¬ствующий Октябрьской революции период развития русской эт¬нологии не существовало не только барьера, но даже сколько-нибудь заметной границы между нею и западной этнологией (социальной/культурной антропологией).

Большинство российских этнологов с воодушевлением вос¬приняло американский и английский эволюционизм и работало в этом русле. Вместе с тем, как и в западной науке, в русской этнологии к концу XIX—началу XX столетия среди некоторых специалистов стало развиваться весьма скептическое отношение к эволюционистским схемам. Особенно отчетливо оно вырази¬лось в исследованиях А.Н.Максимова. В первую очередь, именно благодаря ему накануне Октября в российской этнологической печати нашли отражение теоретические представления о ранних этапах социальной эволюции, соответствовавшие передовым ру-бежам международного знания. И было еще одно крайне важное обстоятельство: существовала устойчивая традиция серьезной и объективной критики исследований отечественных и иностран¬ных коллег. Так, каждый номер дореволюционного «Этногра¬фического обозрения» имел специальный раздел «Критика и библиография», содержавший от 13 до 20 рецензий и занимав¬ший половину или более объема журнала (весьма солидного). Неблагодарным, «черновым» — кропотливым, но дающим мало «пищи для личного честолюбия», — трудом по изложению и раз¬бору чужих взглядов регулярно занимались Д.К.Зеленин, А.Н.Мак¬симов, В.Ф.Миллер, Н.Ф.Сумцов, В.Н. и Н.Н.Харузины и другие выдающиеся исследователи.

После революции в советской этнологии была декларирована задача разработки марксистских методов исследования, которая с особой интенсивностью реализовалась в области изучения ранних стадий социальной эволюции, вызвавших специфиче¬ский интерес у основоположников марксизма. При этом вслед¬ствие того особого влияния, которое оказали на К.Маркса и Ф.Энгельса Л.Морган и некоторые другие представители эволю-200

 

ционистского направления в этнографии, советский «этнографи¬ческий марксизм» вступил в своего рода симбиоз с классическим эволюционизмом. В русле классического эволюционизма соци¬альное развитие человечества мыслилось в виде однолинейного, сугубо поступательного процесса и общества на ранних стадиях социальной эволюции представлялись весьма единообразными, характеризующимися определенным набором социологических и культурных универсалий. Интерес к генезису различных соци¬альных институтов и культурных феноменов заметно перевеши¬вал интерес к их сущности, к механизмам функционирования и функциональному их назначению в контексте конкретных культур. Одновременно происходила как бы автономизация советской этнологии, шло обособление ее от западной науки, выразившееся в подчеркнутом стремлении найти свой собственный путь.

Однако тогда, в 20-е годы, марксизм в нашей этнологии вы¬ступал в виде комплекса общих концептуальных установок, а не в форме готовых решений тех или иных проблем, как это стало позднее. И поэтому в публикациях того времени можно встре¬тить значительное разнообразие оригинальных авторских реше¬ний, непохожих друг на друга концепций. Кроме того, в те годы все еще активно работали ученые, получившие известность до революции и не переходившие на марксистские позиции.

Конец 20-х и самое начало 30-х годов отмечены выходом в свет целой серии исследований, во многом не утративших своего значения и до сих пор. В ряде отраслей советской науки, в част¬ности в биологии, в психологии, этот период фигурально имену¬ется «золотым веком» — он был очень коротким, но весьма про¬дуктивным. Не знаю, можно ли говорить о золотом веке в этно¬логии, но появление работ, сказавших новое слово не только в отечественной, но и в мировой науке, несомненно. В их числе ранние публикации С.А.Токарева, некоторые весьма оригиналь¬ные, хотя и во многом поверхностные, ранние работы С.П.Толс-това20. Среди них такие новаторские и обстоятельные исследо¬вания, как «Первобытный монотеизм у огнеземельцев» П.Ф.Преоб-раженского21, уже не раз упоминавшееся «Происхождение экзо¬гамии» А.М.Золотарева и др.

Но период, когда писались эти работы, был трагическим ру¬бежом во внутриполитической обстановке в стране. Общее чрез¬вычайное ужесточение режима, как известно, самым печальным образом сказалось на развитии советской науки и даже такой, казалось бы, весьма далекой от текущей политики ее отрасли, как изучение ранних форм социальных институтов. В течение нескольких лет (начало 30-х) марксизм был превращен из мето-201

 

дологии в набор догм, отступление от которых представляло не только угрозу для возможности писать и публиковать свои рабо¬ты, но и реальную опасность для жизни исследователя.

Процесс этот выразился в канонизации концепции эволюции социальных институтов первобытности, которая была разработа¬на Л.Морганом в 60—70-е годы XIX в. и в основных чертах вос¬произведена в 1884 г. Ф.Энгельсом в знаменитой книге «Про¬исхождение семьи, частной собственности и государства». К этому добавилась догматизация отрывочных высказываний основопо¬ложников марксизма из некоторых других их работ, а также из частных писем или даже набросков к ним.

В результате укоренилась следующая жесткая и внутренне противоречивая схема: промискуитет как самая ранняя стадия развития человеческих сообществ; затем групповой брак с двумя последовательно сменявшими друг друга формами семьи — кровнородственной и пуналуальной; одновременно формиро¬вавшийся материнский род, представлявший собой социально-экономический, производственный коллектив; затем постепенно создававшаяся в его недрах парная семья и, наконец, отцовский род и патриархальная семья, которая появляется только на ста¬дии классообразования. Далее, доклассовая эпоха (по крайней мере на стадии расцвета первобытнообщинного строя) — эпоха полного социального равенства. Причем это представление ка¬ким-то странным образом уживалось с понятием матриархата — господства женщин в классической первобытности.

Таким образом, теоретическая мысль в нашей стране (в сфере изучения эволюции социальных институтов) не просто затормо¬зилась, но — в известном смысле — оказалась отброшенной в 70—80-е годы XIX в. И это в то время, когда в мире в целом этнология сделала огромный шаг вперед.

Многие советские авторы теперь уже не следовали традиции тщательного поиска новых фактических данных в иностранной литературе. Даже универсальная прежде установка на изучение по крайней мере трех европейских языков в значительной сте¬пени утратилась. Немало этнографов стали обходиться каким-нибудь одним языком или работали вообще «без языка». Анализ новых теоретических направлений западной науки сменился так называемой критикой буржуазных концепций, которая велась преимущественно с идеологических позиций, и во «внутренней» научной жизни подлинная аналитическая критика отступила пе¬ред критикой идеологической. Стало не страшно недобрать фак¬тов или даже их исказить, страшно лишь заслужить обвинения в «антимарксизме», в буржуазных заблуждениях вроде «прамо-нотеизма», «бюхерианства», «релятивизма» и т.п.

202

 

В такой обстановке, естественно, было почти невозможно продолжать настоящие непредвзятые исследования в области древнейшей социальной истории, так как фактический материал по архаическим обществам плохо сочетался с данной схемой, как не сочетались с нею и выводы серьезных исследований преды¬дущих лет. А авторы их либо были репрессированы, как профес¬сор П.Ф.Преображенский, либо отошли от острых тем, как С.А.Токарев, либо вовсе ушли из науки, как вынужден был сде¬лать А.Н.Максимов. Некоторые же, как, например, Е.Ю.Кричев-ский, взяли на себя роль гонителей всего, что не согласовалось с утвердившимися догмами. А.М.Золотарев же попытался соответ¬ствовать советскому представлению об «истинном марксисте» и в то же время серьезно работать; интенсивно публиковаться, ак¬тивно — на первых ролях — участвовать в научной жизни и вме¬сте с тем сохранять верность традициям досконального научного анализа. Это оказалось невозможным. Трагедия — и творческая, и человеческая — была предопределена такой попыткой.

*  *  *

А.М.Золотарев учился у ученых старой закалки — дореволю¬ционной школы. Его образование было, что называется, евро¬пейским. Он свободно читал по-английски, по-французски, по-немецки. Ссылался на древнегреческие и латинские первоисточ¬ники. В лучших традициях полевой этнологии (особенно на¬стойчиво создававшихся американскими и английскими антро¬пологами) стремился освоить ульчский язык, а также кропотливо собирал и изучал головоломные системы терминов родства у об¬ских угров и тунгусоязычных народов Амура. В лучших традици¬ях кабинетных этнологов-теоретиков он не ограничивал свои научные интересы каким-то определенным регионом, стремился к широким кросскультурным сопоставлениям и, исследуя общие проблемы, — такие, как, например, происхождение оленеводст¬ва, — опирался на обширную литературную базу, с чрезвычай¬ной подробностью систематизировал и излагал фактический ма¬териал.

Но в духе наступивших времен, в одном ряду с многочислен¬ными молодыми энтузиастами, он был захвачен стремлением построить «свой новый мир» в науке и противопоставить его старому. С этой целью он самым тщательным образом и с глубо¬ким интересом изучал труды классиков марксизма-ленинизма, искренне пытаясь овладеть историческим и диалектическим ма¬териализмом как научной методологией.

Начало на этом поприще у Александра Михайловича было очень удачным. В первой своей значительной работе — «Проис-203

 

хождение экзогамии» — он самым блестящим образом совместил марксистский поиск с глубокими научными традициями. Как уже говорилось, он представил эту работу на конкурс в аспиран¬туру в начале 1930 г. Стало быть, написал ее еще раньше — чуть ли не в 22 года. Она основана преимущественно на данных эт¬нографии коренных австралийцев. Будучи этнологом-австрало-ведом, автор этих строк может с полным основанием сказать, что в ней Золотарев во многом опередил свое время.

Главная гипотеза монографии, состоящая в том, что экзога¬мия первоначально (в далекие первобытные времена) возникла как экзогамия локальных групп, т.е. общин (а не кровнородст¬венных образований), а также в том, что ее формирование было обусловлено экономическими потребностями — необходимостью расширять хозяйственные связи, что и достигалось через посред¬ство «междугрупповых» браков, — вряд ли доказуема и не вполне оригинальна. Последнее признает и сам автор, указывая на Г.Эйдельмана как на своего не слишком удачливого (его резко критиковали в печати за «вульгарный материализм») предшест-венника22. Ценность работы, однако, не в этой гипотезе, а в обобщениях, выводах и прозрениях, касавшихся этнологии охот¬ников и собирателей в целом и аборигенов Австралии в частно¬сти.

Отдавая должное Моргану и Энгельсу, Золотарев остается свободен от всего устаревшего в их работах. Говоря об ограни¬ченности возможностей буржуазной науки, он в полной мере опирается на добытые ею надежные данные. Придерживаясь кон¬цепции «первобытного коммунизма» и следуя марксистской мето¬дологии, он ищет для этой концепции новые основания: факты не позволяют говорить о коллективном производстве у охотников и собирателей, равно как и о коллективной собственности на ору¬дия труда, и Золотарев выдвигает идею о том, что первобытный коммунизм зиждется на коллективной собственности на зем¬лю, — идею, на которой позднее (уже 60—80-е годы) воспитыва¬лись советские этнологи по крайней мере двух поколений.

В соответствии с фактами современной ему этнологии он из¬бегает главных «марксистско-эволюционистских» фетишей — группового брака, родовой организации и примата матрилиней-ного счета родства. Первый он просто даже не упоминает. О вто¬ром говорит следующее: «Учение о родовом быте, сформулиро¬ванное впервые Морганом, расползлось в бесформенную массу, готовую исчезнуть каждую секунду»23. Эта позиция, впервые в отечественной литературе обоснованная А.Н.Максимовым в 1913 г.24, вновь была сформулирована в нашей печати только в самом конце 1990-х годов25.

204

 

Далее в рассматриваемой работе Золотарев утверждает, что у охотников и собирателей, и в первую очередь у коренных авст¬ралийцев, не род, а община, т.е. локальная группа, «является ос¬новной ячейкой общества»26 — тезис, за который бились (в по¬лемическом смысле) в 60-е и 70-е годы В.М.Бахта, Н.А.Бутинов и в особенности В.Р.Кабо27. Причем оппоненты их выступали с позиций не столько науки, сколько идеологии.

Вопрос об историческом соотношении матрилокальности и патрилокальности, матрилинейности и патрилинейности, всегда являвшийся камнем преткновения у советских историков, был поставлен в «Происхождении экзогамии» примерно так же, как он ставился «радикальными» участниками громких дискуссий 60—70-х годов28. Это могли быть параллельные пути развития, а могло быть и так, что патрилокальность и патрилинейность пер¬вичны и типичны для охотников и собирателей, а матрилокаль-ность и матрилинейность — приметы мотыжных земледельцев. Причем подход А.М.Золотарева представляется более тонким и взвешенным, потому что он, в отличие от последующих совет¬ских единомышленников, говорит не о роде, как об универсаль¬ном институте, но лишь о родственной филиации, об унилиней-ном прослеживании кровного родства29.

Но самым значительным достижением автора в этой ранней работе представляется изучение систем брачных классов (секций и подсекций, по современной терминологии) и системы двух секций (фратрий, или половин, по современной терминологии) у австралийцев. Во-первых, Золотарев пришел к выводу о том, что брачные классы вовсе не регулируют брачные отношения, а регулируют их родство, родственные системы30. Этот вывод до совсем недавнего времени оставался совершенно чуждым отече¬ственной этнологии, а в зарубежном австраловедении он при¬мерно через год после Золотарева (конечно же, независимо) был сделан А.Рэдклиффом-Брауном, опиравшимся на собственные полевые материалы. Впоследствии — уже в 60—70-е годы — с ним согласились такие корифеи полевой этнологии, как А.Элькин, Э.Сэрвис, М.Меггит, Х.Шеффлер и др.31. Сумел Золотарев рас¬крыть и социологический механизм образования брачных клас¬сов, не прибегая, как это делали до него некоторые англий¬ские эволюционисты, а у нас А.Н.Максимов32, после же него Ю.И.Семенов33, к идее наложения патрилинейной филиации на матрилинейную. По Золотареву, для возникновения брачно-классовой организации достаточно двух «взаимобрачащихся» ло¬кальных групп («без всякой линейности») и «классификатор-ской» номенклатуры родства34. Именно этим путем пошел позд¬нее, в 40-е годы (разумеется, независимо), А.Элькин и еще

205

 

позднее (в 70-е) Х.Шеффлер, утвердившие в современном авст-раловедении представление о секциях как о неких классифици¬рующих знаковых категориях, которые действуют в дополнение к классифицирующим номенклатурам родства, «систематизируют и обобщают родство», являются специфическим преобразовани¬ем «надклассов родства» и имеют весьма позднее происхожде¬ние. А нужны они были, как показывают современные австра¬лийские социальные антропологи, главным образом для расши¬рения и упрощения практики «межплеменного взаимодействия»: помогали аборигенам «раскидывать» сети классификационного родства и соответствующих поведенческих стереотипов, захваты¬вая огромные пространства континента. Ведь широкое межгруп¬повое взаимодействие было важнейшей чертой культуры абори-генов35.

К этому Золотарев также подошел очень близко и совершен¬но самостоятельно. Он полагал, что те австралийские племена, у которых отсутствовали брачные классы и имелись лишь две фратрии (он, как уже говорилось, называл их секциями), были наиболее продвинутыми в социальном отношении. «Двухсек¬ционная» система австралийцев, писал он, является не порожде¬нием древней дуальной организации, а редукцией четырех- или восьмиклассовой системы, она есть продукт упрощения соци¬альной структуры — упрощения, необходимого для развития меж-племенных связей, которые типичны для наиболее развитых групп охотников и собирателей, а также для ранних земледельцев. Он, в частности, указывал на распространение системы двух фратрий у меланезийцев и папуасов Новой Гвинеи. Эти его рассуждения и сегодня выглядят весьма плодотворными.

В этой же первой серьезной публикации А.М.Золотарева опре¬деленно проявился и его глубокий интерес к проблеме первобыт¬ной дуальной организации, а также ее отражению в мифологии.

В целом «Происхождение экзогамии» — работа на удивление зрелая и одновременно фундированно новаторская. Автора можно лишь упрекнуть в том, что он, во-первых, не отмечает заслуг своих отечественных предшественников, на чьи достижения в области австраловедения безусловно опирается, — А.Н.Макси¬мова, автора многих работ об австралийцах, и С.А.Токарева, опубликовавшего первоклассную статью об австралийских сис¬темах родства36, и, во-вторых, в духе однолинейного эволюцио¬низма сильно преувеличивает значение австралийских материа¬лов для решения общих проблем ранней социальной эволюции. Но можно полагать, что второй недостаток вскоре был бы пре¬одолен, если бы дальнейшее творчество Золотарева развивалось в том же русле. Этому не суждено было случиться.

206

 

В том же, 1931 г. у него вышла небольшая заметка «Проблема австралийской культуры»37. Она была в известном смысле «идеоло-гически нейтральна» и содержала оригинальную — по тем вре¬менам — мысль о происхождении аборигенов Австралии от еди¬ного ствола переселенцев (потом эта идея получила подроб¬ное развитие у ряда зарубежных австраловедов, а в СССР — у В.Р.Кабо38) и оправдавшееся через несколько лет предсказание, что в Австралии будут найдены человеческие останки четвертич¬ного времени39. Однако последующие работы А.М.Золотарева стали другими.

«Происхождение экзогамии» опубликовано с пространным предисловием С.Н.Быковского, взявшего в те годы на себя роль радетеля и охранителя установочных положений «марксистской этнографии». В нем А.М.Золотарев в патетической манере объ¬являлся в «лучшем случае» «полумарксистом», который лишь на словах «расшаркивается» перед классиками, а на деле пренебре¬гает (кем же?)... Энгельсом (!) и его «Происхождением семьи, частной собственности и государства», лишь для «отвода глаз» пишет о слабостях буржуазных ученых, не владеет диалектиче¬ским материализмом, не понимает учения академика Марра и т.д. и т.п. Все самое интересное, самостоятельное и ориги¬нальное в работе молодого ученого было подвергнуто разгрому в качестве «заблуждений» и «грубых ошибок» «с точки зрения марксистской методологии». А общий вывод был таков: Золота¬рев «выступает в качестве представителя мелкой буржуазии, щедрой на трескучие революционные фразы и скупой на рево¬люционные дела»40. Недооценивать опасность подобных обви¬нений в печати было нельзя, и Золотарев, очевидно, сделал вы¬воды. Повлияла, конечно, не только критика Быковского, но и пришедшееся как раз на начало 30-х годов общее ужесточение режима в стране, а также резкое усиление идеологического дав¬ления на советскую этнографическую науку.

Быковский сурово упрекал Золотарева в том, что он «по¬верхностно критикует буржуазных авторов без намека на выяв¬ление социальных корней их взглядов»41. Золотарев публикует статью «Кардинал Шмидт и Омар Шпан» (1932). В ней он, по его собственным словам, «вскрывая классовые корни культурно-исторической школы и ее тесную связь с религией, с одной сто¬роны, и с фашизмом — с другой, обнаруживая ее антимарксист¬ский и антипролетарский теологизм, не только предостерегает советских ученых от излишнего увлечения модными теориями культурных кругов, но и ставит перед ними задачу беспощадной методологической, логической и классовой критики "теорети¬ческих" построений наших классовых врагов». В этой же статье

207

 

Золотарев пишет о том, как патер Вильгельм Копперс «надеется выбить научный базис из-под ног рабочего движения», как кар¬динал Вильгельм Шмидт «протягивает руку кровавому фашиз¬му», а заодно и о том, как П.Ф.Преображенский «с умилением отзывается о трудах "новой этнологической школы" и не ви¬дит ее "реакционности и нелепости"»42.

В таком идеологическом обрамлении формулируется и уста¬новка, согласно которой диффузионизм, стремившийся реконст¬руировать мировую историю культурных заимствований, рас¬сматривается как «антиисторизм», а под «историзмом» подразу¬меваются эволюционистские построения схем ступенчатого кон¬вергентного (т.е., в понимании А.М.Золотарева, независимого) развития самых различных обществ земного шара — развития, детерминированного едиными закономерностями43.

В том же, 1932 г. выходит статья «Общественные отношения дородовой коммуны». Она написана еще в духе доставшейся в наследство от более свободных 20-х годов концепции «дородо¬вого общества» у охотников и собирателей, но в ней уже гово¬рится о бесспорности этнографических (в том числе и австра¬лийских) данных о групповом браке — данных, которые безна¬дежно «пытались дискредитировать ряд буржуазных этнологов», а именно: Э.Лэнг, Н.Томас, А.Н.Максимов, Б.Малиновский, П.Ф.Преображенский (какова плеяда!)44. А в 1933 г. А.М.Золо¬тарев публикует статью «Новые данные о групповом браке»45, где в качестве «неопровержимых» этнографических свидетельств существования группового брака приводит сороратную полиги¬нию, братскую полиандрию и случаи простого сожительства мужчин с чужими женами у ряда индейских племен, а также многие другие примеры, которые ему самому в 1931 г. показались бы, как представляется, более чем сомнительными.

К слову сказать, в том же, 1933 г. Золотареву снова приходится терпеть нападки из-за группового брака. В статье «Пережитки родового строя у гиляков района Чомэ» он всего-навсего честно написал, что о групповом браке как об уцелевшем институте у нивхов исследованного им района ему «ничего не известно»46. Некто, не пожелавший назвать себя, поместил вслед за статьей Золотарева — в том же номере «Советского Севера» — довольно пространную заметку с указанием на «антимарксистскую» пози¬цию А.М.Золотарева и утверждением (по собственным полевым наблюдениям), что групповой брак все еще бытует у гиляков на¬званного района, в частности братья сожительствуют с женами друг друга, сестры — с мужьями друг друга47.

В 1934 г. выходит рецензия Золотарева на книгу М.О.Косве-на «Морган — жизнь и учение». В ней мы читаем, что «наряду с

208

 

 

А.М.Золотарев. Середина 30-х годов

групповым браком учение о родовом строе составляет централь¬ный пункт, по которому направлен огонь буржуазной социал-фашистской критики»48, и положение о возникновении рода в глубочайшей первобытности прямо из «первобытного стада», а также представление о роде как о первобытном производствен¬ном коллективе никогда более не подвергаются сомнению ни в публикациях, ни в рукописях Золотарева. Напротив, они стано¬вятся краеугольными камнями всех его построений, основанных

на том, что «родовые связи выступают в форме производствен-ных»49.

В публикациях 1933—1934 гг. отказывается А.М.Золотарев и от своего прежнего взгляда на историческое соотношение «мате¬ринского и отцовского права», примат матрилинейности объяв¬ляется им «неопровержимым». И он даже специально пишет две работы, в которых пытается объяснить «ненормальную» — с этой точки зрения — ситуацию у коренных австралийцев: наличие патрилинейных кровнородственных групп. Впоследствии это по¬лучило у советских этнологов наименование австралийской кон¬троверзы. Сначала, опираясь на А.Хауита, Золотарев написал статью о каменной индустрии аборигенов, где пытался доказать,

209

 

что племена Юго-Восточной Австралии, имевшие матрилиней-ную филиацию тотемических групп и фратрий, обладали более примитивной техникой изготовления орудий, чем племена севе¬ра и центра с патрилинейной филиацией фратрий и тотемиче-ских групп. На этом основании он делал вывод, что юго-восточные племена, в частности диери, были более «отсталыми» и поэтому сохранили матрилинейность, которую более «продви¬нутые» — северные и центральные — утратили50. При этом он игнорировал сведения того же А.Хауита, согласно которым у диери и соседних племен Юго-Восточной Австралии была самая сложная (т.е., в парадигме Золотарева, самая «развитая») в тра¬диционной Австралии система лидерства51.

А несколько позднее (как можно полагать)52 А.М.Золотарев разрешает австралийскую контроверзу совсем просто: еще в XVIII в. все аборигены жили при матриархате, их «правильное», естественное развитие было нарушено европейской колонизаци¬ей, в результате которой «ненормально» рано сформировался отцовский род. Впоследствии этот ход использовали многие, и прежде всего С.П.Толстов. На самом деле, к слову сказать, ни¬какой австралийской контроверзы не существует. Матрилиней-ные и патрилинейные родственные институты (кланы, фратрии, или половины, тотемические группы) в Австралии сплошь и ря-дом сосуществовали в одних и тех же районах, выполняя разные функции (так, патрилинейные территориальные кланы могли сосуществовать с матрилинейными экстерриториальными поло¬винами или матрилинейными тотемическими группами). Они возникли для удовлетворения разных потребностей общества, а тип филиации, скорее всего, как раз и был обусловлен конкрет¬ными потребностями. Это пример довольно распространенного явления — двойного десцента, явления функционального, не связанного с так называемыми пережитками. Там же, где оба типа десцента не сосуществовали, имелись лишь патрилиней-ные структуры, а доказательств их былой матрилинейности нет. К началу 1930-х годов это уже убедительно показали А.Рэдк-лифф-Браун за рубежом и А.Н.Максимов — у нас53.

В качестве одного из грубых «промахов» Золотарева в зловещем предисловии Быковского к «Происхождению экзогамии» указы¬валось на недооценку роли тотемизма в первобытном общест¬ве, равно как и древности происхождения тотемизма54. В статье о дородовой коммуне (1932) А.М.Золотарев пишет: «Тотемизм — это целое мировоззрение, целая всеобъемлющая идеология, ус¬танавливающая соотношение между природой и обществом». Он объявляет тотемизм (наряду с «брачными классами» и экзогами¬ей) универсальной составляющей первобытной культуры и отно-210

 

сит его возникновение к «мадленско-азильскому периоду»55. А в 1934 г. он публикует работу «Пережитки тотемизма у народов Сибири». Не исключено, что она была напечатана как бы в про¬тивовес вышедшей несколькими годами ранее статье А.Н.Мак¬симова «К вопросу о тотемизме у народов Сибири», где автор, проанализировав массу источников, пришел к заключению, что — ввиду немногочисленности и фрагментарности надежных свидетельств — невозможно с определенностью судить о былом существовании тотемизма у коренных жителей Сибири56.

А.М.Золотарев тоже использует обширную источниковед¬ческую базу, но стремится доказать, что тотемизм в прошлом имелся у всех или почти у всех сибирских народов. При этом в поисках доказательств допускает явные натяжки, привлекая все, что хоть как-то может служить косвенными аргументами: медве¬жьи культы (в отличие от тотемических культов, которые всегда сопряжены лишь с отдельными сегментами социума, медвежьи культы в Сибири, как известно, практикуются целыми этносами или даже еще более крупными общностями), всевозможные пи¬щевые запреты, представления о сожительствах женщин с жи¬вотными, сны о животных и многое другое. А закрепляются по¬добные перечисления непререкаемыми утверждениями типа: «Приведенные свидетельства не позволяют сомневаться в суще¬ствовании тотемизма у угро-финнов»57.

В 1932—1934 гг. другим стал даже литературный стиль Золота¬рева. В первой опубликованной работе это был сдержанно-элегантный научный стиль, похожий на стиль дореволюционных русских историков, в последующих публикациях появились не¬свойственные академическим текстам жесткие формулы, больше похожие на лозунги, чем на аналитические заключения, как то: «Род — основа всей первобытной истории» или «Тотемизм — идеология родового строя»58. Сложилось обыкновение употреб¬лять такие выражения и эпитеты, которые скорее подошли бы не слишком требовательному к себе журналисту, нежели учено¬му, «извращения, к которым прибегали общепризнанные вожди английской антропологической школы, страдавшие "катедер-социалистским косоглазием"»; «беззубые нападки» на Моргана; «культурно-историческая школа выступает в качестве служанки практической теологии» и т.п.59.

Теоретически реконструируя глубокое прошлое, Золотарев так уверенно — в повествовательном жанре — излагал события и бытовые детали этих скрытых от нас времен, будто ему каким-то чудом довелось наблюдать все это: «Первобытная женщина охотилась не хуже мужчины и вместе с мужчиной <...> между¬половое разделение труда отсутствовало и возрастное тоже <...>

211

 

человек, подобно животному, не проводил различий между род-ственниками и неродственниками, не отличал своих родителей и детей, своих братьев и сестер от прочих членов стада <...>»60. Строилось же изложение так, словно все события первобытной истории разворачивались не в конкретных временных и геогра¬фических контекстах (причем весьма различных), а в каком-то абстрактном пространстве, где ни джунгли, ни ледники, ни пус¬тыни, ни горы, ни катаклизмы, ни переселения, ни нашествия врагов не мешали людям вершить их единообразный путь от од¬ной стадиальной ступени к другой.

Но нельзя упускать из виду, что Александр Михайлович писал так, будучи очень молодым человеком, которого, с одной стороны, безжалостно калечили внешние, вненаучные обстоя¬тельства и который, с другой стороны, забрел в такие научные дебри, где безнадежно плутали и люди куда более зрелые.

И нельзя не отметить особо, что на страницах перечисленных выше работ наряду со всеми «знамениями времени» рассыпаны мелкие и крупные жемчужины острого, цепкого и прозорливого научного ума. То намечена какая-то новая проблема, оставав¬шаяся без внимания исследователей, то сделано оригинальное наблюдение, то извлечены на свет Божий никому не ведомые факты или малодоступные источники. Так, например, в работе «Новые данные о групповом браке» впервые в отечественной этнологии — насколько мне известно — привлечено внимание к такому широко распространенному в традиционных обществах явлению, как подшучивание (Золотарев пользуется английским термином "joking relations"), и высказана идея о функцио-нальной связи этого явления с избеганием — за несколько лет до А.Р.Рэдклиффа-Брауна, которому в этом вопросе принято приписывать первенство61.

А в следующие годы, 1935—1938, Золотарев, развиваясь как ученый, несколько отошел от идеологически нагруженных про¬блем и сосредоточился преимущественно на анализе конкретных архивных и оригинальных полевых материалов, к концу же сво¬ей недолгой жизни — к 1939—1940 гг. — выработал в себе готов¬ность к осторожному и взвешенному протесту против нетерпи¬мого положения в интересующей его области этнологического знания.

Еще в 1933 г. А.М.Золотарев опубликовал статью «К вопросу о генезисе классообразования у гиляков», где обстоятельно рас¬смотрел имеющиеся в ранних письменных источниках и этно¬графических исследованиях, а также собственные полевые — со¬бранные во время первой экспедиции на Амур — данные о пат¬риархальном рабстве и о традиционной торговле у нивхов62.

212

 

В 1934 г. вышла статья «Амурские орочи», в которой собраны воедино основные литературные сведения и собственные наблю¬дения автора, относящиеся к этому малоизученному народу Дальнего Востока63. В 1935 г. А.М.Золотарев совместно с М.В.Вое-водским подготовил для журнала «Советская археология» очень добротную статью «Материалы к археологии Нижнего Амура», где излагались результаты раскопок, ведшихся во время экспеди¬ции на Амур летом 1934 г.64. Вслед за этим было написано ис¬следование «Древнейшие судьбы Приамурья»65, в котором даны сводка и анализ основных материалов археологических и пись¬менных источников по истории названного региона до XVIII сто-летия. Позднее часть этой работы была использована в статье «Из истории народов Амура»66. В 1937 г. в журнале "American Anthropologist" печатается основанная на полевых наблюдениях статья о медвежьем празднике ульчей67.

Итогом кропотливого анализа источников и сбора оригиналь¬ных полевых материалов в конце 30-х годов явилось издание монографии «Родовой строй и религия ульчей». В ней дается очерк истории тунгусоязычных народов Нижнего Амура с древ¬нейших времен и выдвигается оригинальная версия этногенеза ульчей: в основе древний палеоазиатский (т.е. нивхский или близкий к нему) субстрат, испытавший позднейшие тунгусские (преимущественно языковые), маньчжурские и китайские (пре¬имущественно культурные) влияния. В книге приводится также обширная информация о родовом составе ульчей, их брачных отношениях, родственной терминологии, праздниках, обрядах и фольклоре. В приложение включено внушительное число фольк¬лорных текстов, записанных автором на ульчском языке и им же переведенных на русский. Помимо авторской версии происхож¬дения ульчей особо интересным представляются результаты анализа номенклатур родства тунгусоязычных народов Нижнего Амура. А.М.Золотарев попытался объяснить специфическую черту их классифицирующих терминологий: старший брат отца имену¬ется так же, как отец, младший брат отца — так же, как и стар¬ший брат говорящего, один племянник — племянник, другой — кузен и т.д. Исследователь связывал эту черту с особой формой кросскузенного брака, практиковавшегося у тунгусоязычных наро-дов68. Создается впечатление, что специалистам по системам родства и сегодня рассуждения Золотарева из книги об ульчах могли бы сослужить хорошую службу.

Куда менее убедительными представляются содержащиеся в той же книге выкладки относительно группового брака. Вслед за своим безымянным критиком 1933 г. Золотарев утверждает, что на Нижнем Амуре сохраняется этот вид брачной практики, и

213

 

приводит самые разнородные известные ему примеры индивиду¬альных сексуальных связей ульчей, нанайцев, орочей, включая случаи простого внебрачного сожительства одной женщины с несколькими братьями, т.е. неформализованного (неинституали-зированного) аналога братской полиандрии69.

В те же годы (1935—1938) проявляется большой интерес Золо¬тарева к проблемам эволюции ранних форм хозяйства, в первую очередь охоты и оленеводства, а также к проблемам этногенеза охотничьих и оленеводческих народов Европейского Севера Рос¬сии, Восточной Сибири и севера Америки. В этой связи он пуб¬ликует статью «Саами (лопари)» (совместно с М.Г.Левиным) и работы «Из истории этнических взаимоотношений на северо-востоке Азии», «Новые данные о тунгусах и ламутах XVIII в.», а также «Первые сведения о юкагирах и чукчах»70. Во всех этих статьях в научный оборот вводятся данные малоизвестных и труднодоступных публикаций, а также никогда не публиковав¬шихся архивных источников. Особо отметим, что в работе «Но¬вые данные о тунгусах и ламутах XVIII в.» анализируются этно¬графические рукописи Якова Линденау, к которым до Золотаре¬ва никто из российских этнографов всерьез не обращался и ко¬торые были изданы только в 1983 г. Н.М.Александровым (пере¬водчик), И.С.Вдовиным и З.Д.Титовой71. Александр Михайлович не только проделал огромную работу по расшифровке чрезвы¬чайно трудночитаемых немецких текстов, но написал первый в нашей литературе краткий биографический очерк о Линде-нау.

В личном фонде А.М.Золотарева, хранящемся в архиве ИЭА, имеется объемная рукопись почти под тем же названием, что и одна из упомянутых выше статей, — «Из истории этнических взаимоотношений на северо-востоке Азии и севере Америки». Она, очевидно, является итогом его изысканий в области древ¬ней и доколониальной этнической истории и эволюции хозяйст¬ва народов Сибири и Северной Америки. В ней, среди прочего, вводится понятие «хозяйственный тип», очень близкое по значе¬нию к разработанному позднее М.Г.Левиным и Н.Н.Чебокса-ровым понятию «хозяйственно-культурный тип», а также выде¬ляется целый ряд хозяйственных типов охотников и оленеводов северо-востока Азии и охотников севера Америки. В ней же от¬стаивается идея самостоятельного зарождения оленеводства на северо-востоке Евразии — в противовес развивавшейся более ранними авторами (в том числе А.Н.Максимовым и С.М.Широко-горовым) гипотезе распространения оленеводства из южного (Саяно-Алтайского или Забайкальского) очага одомашнивания оленя.

214

 

Эти более ранние авторы полагали, основываясь, в частности, на китайских источниках, что сибирское оленеводство было ли¬бо впервые «создано» во II в. н.э. (или немного позднее) конево¬дами-тюрками, лишившимися в силу неблагоприятных обстоя¬тельств своих лошадей (как временный паллиатив), а затем за¬имствовано южными самодийцами или тунгусами и постепенно распространено до северо-восточной оконечности Азии, либо оно было «изобретено» каким-то тунгусским или самодийским народом — в подражание тюркскому коневодству. А.М.Золотарев же стремился доказать, что на северо-востоке Сибири оленевод¬ство возникло очень поздно (чуть ли не в XVIII в.) независимо от более южных типов лесного оленеводства, возможно, в не¬скольких самостоятельных очагах (как проявление закономер¬ного движения всех народов к производящему хозяйству), непо¬средственно из охоты, а промежуточным этапом была охота с использованием оленя-манщика. Эта идея нашла отражение в печати в совместной с М.Г.Левиным статье «К вопросу о древно¬сти происхождения оленеводства» (1940), которая до сих пор яв¬ляется, пожалуй, одной из самых цитируемых в отечественной этнологической литературе работ Золотарева72.

Интересно, что в публикации 1938 г. А.М.Золотарев писал, что подобный ход событий вероятен, но для его доказательства нет аргументов73. А М.Г.Левин в статье, написанной совместно с Г.М.Василевич в 1951 г., возвращается к теории южного очага происхождения и дальнейшего распространения оленеводства по всей Сибири74. И.И.Крупник в сравнительно недавней работе, сделав обзор всевозможных точек зрения по вопросу о происхож¬дении оленеводства, отдает должное оригинальности постановки проблемы в статье Золотарева и Левина, но заключает, что такая

гипотеза   не   имеет   «убедительных  документальных   подтвер-ждений»75.

В конце 30-х годов и в 1940 г. А.М.Золотарев печатает ряд статей, в которых снова обращается к вопросам самого общего теоретико-методологического характера. Еще в 1936 г. выходит обширная обзорная статья «Исторические предпосылки форми¬рования Homo sapiens в освещении советских археологов». В ней он впервые отходит от жесткой методологической установки на «конвергентность» (т.е. одинаковость, обусловленную едиными закономерностями, а не взаимовлияниями) развития самых раз¬личных первобытных обществ ойкумены и пишет о значении культурных заимствований, миграций и о роли географической среды и климатического фактора, а также о необходимости при¬стального изучения всего этого при построении теории ранней социальной эволюции, т.е. по существу отказывается от преж-215

 

 

А.М.Золотарев с женой и сыновьями. 1939 г.

него резкого и идеологически окрашенного неприятия диффу-зионизма и антропогеографии. «В борьбе с расовыми теориями многие исследователи нередко переходили границы, сводя все к понятию стадиальности <...> Отвлечься от локальных форм, от различий в пространстве, от переселений, заимствований, вза¬имных влияний — это значит, — писал А.М.Золотарев в 1936 г., — свести историю к равнозначной для всех времен и народов бес¬цветной и безличной алгебраической формуле»76.

Однако в статье 1938 г. «Расовая "теория" и этнография», де-монстрирующей широчайшую историографическую эрудицию, А.М.Золотарев как будто возвращается на позиции, которые он занимал в 1932—1934 гг. Поиск (в бесписьменных культурах всего мира) «конвергентно» развивающихся явлений и процессов — главная задача исследователя первобытной культуры, формули¬руемая в этой работе. «Исследованиями Моргана было установ¬лено, что человечество во всем мире двигалось по одному и тому

216

 

же пути <...> Оно всюду прошло стадии группового брака, мате¬ринского рода, затем отцовского рода <...> Идея единства исто¬рического процесса получила незыблемое основание». Это и есть подлинный историзм, а Ратцель и Фробениус со своими геогра-физмом и миграционизмом пожертвовали историзмом и откры¬ли «вопреки, быть может, своим субъективным взглядам» двери расизму77. Таково было требование «политического момента». В 1937—1938 гг., когда готовился и печатался этот сборник, были арестованы и уничтожены десятки коллег А.М.Золотарева. По-видимому, эта статья была специально заказана ему для темати¬ческого сборника «Наука о расах и расизм».

Но в самом конце 1940 г. в журнале «Историк-марксист» по¬является публикация, явно свидетельствующая о формирующей¬ся у Золотарева решимости бороться за изменение сложившегося в советской этнографии — по сути невыносимого — положения, а также о готовности к риску. Хотя нельзя не отметить, что к началу 40-х годов волна гонений спала. А в огне репрессий 1937—1938 гг. парадоксальным образом «сгорели» как раз наибо¬лее рьяные радетели неприкосновенности моргановско-энгель-совских схем (С.Н.Быковский, Е.Ю.Кричевский и др.). Общая ситуация в советской этнологии несколько смягчилась.

Публикация называется «"Происхождение семьи, частной собст-венности и государства" Ф.Энгельса и современная наука». В ней А.М.Золотарев настаивает на необходимости пересмотра морга-новской схемы периодизации первобытной истории. Он доказы¬вает, что Энгельс «никогда не считал» периодизацию Морга¬на «своей периодизацией». Поэтому распространенная среди многих советских историков «канонизация "схемы Мограна-Энгельса" сугубо ошибочна. Она не только искажает подлинное положение вещей, но и приводит к игнорированию современных научных фактов, сплошь и рядом этой схеме противореча¬щих <...> Энгельс не отождествлял своих взглядов со взглядами Моргана, следовательно, — пишет Золотарев, — не существу-ет "периодизации Моргана-Энгельса" <...> Марксистская наука должна смело и недвусмысленно отбрасывать устаревшие поло¬жения <...>», и «<...> несомненно, ряд частных положений Эн¬гельса устарел»78.

В том же, 1940 г. в «Ученых записках» Московского област¬ного педагогического института вышла статья «К истории ран¬них форм группового брака», в которой Золотарев сосредоточил внимание на одном из таких частных устаревших положений, а именно на положении о кровнородственной семье. Под кровно¬родственной семьей Морган, как известно, понимал такую уни¬версальную и наиболее раннюю в стадиальном смысле форму

217

 

семьи, которая якобы основывалась на браке группы сестер с группой братьев. Реконструкция этой гипотетической формы семьи опиралась на малайскую классифицирующую терминоло¬гию родства. А.М.Золотарев, отметив, прежде всего, что Энгельс в предисловии к четвертому изданию «Происхождения семьи, частной собственности и государства» высказывал некоторые сомнения по поводу этой моргановской реконструкции, под¬робно, в строгой научной традиции (следуя в основном за У.Риверсом) анализирует номенклатуры родства, относимые к типу малайских, и приходит к выводу, что между такими но-менклатурами и тем, что Морган называл кровнородственной семьей, «нет никакой связи»79. Вдобавок он указывает, что но¬менклатуры родства малайского типа соответствуют весьма позд¬ним обществам, утратившим родовую организацию или по край¬ней мере экзогамию. В этой же статье Золотарев предлагает соб¬ственную гипотезу происхождения терминологий родства малай¬ского типа — гипотезу, которая в дальнейшем получила под¬тверждение и развитие в работах Д.А.Ольдерогге и М.В.Крюко-ва80. А завершает свою публикацию Золотарев такой фразой: «Во всяком случае, тот, кто пожелает настаивать на существовании кровнородственной семьи, не сможет теперь просто ограничить¬ся повторением аргументов Моргана. Он вынужден будет под¬твердить ее какими-то новыми доказательствами»81. В этой рабо¬те к Золотареву вернулся и строгий академический литературный стиль.

В дальнейшем, уже после войны, убеждение в ошибочности положения о кровнородственной семье утвердилось в нашей эт-нологической литературе благодаря публикациям Д.А.Ольдерог-ге, С.А.Токарева, Ю.И.Семенова и ряда других авторов82.

Таким образом, мы видим, что в двух своих публикациях 1940 г. Золотарев первым (насколько нам известно) начал про¬цесс расшатывания совершенно несостоятельной «официаль¬ной» схемы ранней социальной эволюции. Процесс этот возоб¬новился в 50—60-е годы прошлого столетия — главным образом усилиями таких исследователей, как В.М.Бахта, Н.А.Бутинов, В.Р.Кабо, М.В.Крюков, А.М.Хазанов, М.А.Членов, — и, пожа¬луй, еще сегодня не завершился. Как представляется, можно с полным основанием полагать, что, если бы судьба А.М.Золо¬тарева сложилась иначе, он был бы в числе тех, кто пробивал бреши в твердыне идеологизированной этнографии, более все-таки дорожа научной истиной, нежели своим положением в официальной науке. Ведь в то время, когда Александр Михай¬лович решился на протест, приходилось рисковать куда боль¬шим.

218

 

Самый крупный труд Золотарева, труд, который, несомненно, был делом всей его жизни, плодом титанической кропотливой работы, начавшейся еще в конце 20-х годов, — «Родовой строй и первобытная мифология» — увидел свет, как уже говорилось, только через много лет после его смерти. Главная задача моно¬графии — обосновать, опираясь на широчайший этнографиче¬ский, исторический и фольклористический материал, положение о том, что дуальная организация была «древнейшей упорядочен¬ной формой общества», развившейся непосредственно из «перво¬бытного стада», обуздавшей «звериное в человеке» и определив¬шей весь строй жизни первобытного человека: «экономическую организацию, организацию племенной власти, брачные нормы, поведение людей, порядок исполнения религиозных обрядов и церемоний»83. Она же «структурировала» мировоззрение перво¬бытного человека и определила его развитие: от простейших мифов о сестрах и братьях-близнецах до сложных представлений о парных верховных божествах древних дуалистических религий. «Можно сказать, — писал Золотарев в "Заключении" к этой рабо¬те, — что в дуальной организации и близнечном мифе мы нашли чудесный корень жизни, от которого произросли многообразные разветвления социального, религиозного, мифологического, эпи¬ческого и сказочного творчества человечества, корень, помо¬гающий понять окаменелые институты, воскресить древних за¬бытых героев, оживить их поблекшие черты, восстановить их древние подвиги и вывести их из темных недр народной памяти на светлое поле научного познания»84.

Книга «Родовой строй и первобытная мифология» получила широкое признание среди советских этнографов, историков, фи¬лологов и фольклористов. О ней неоднократно писали, и ее внимательно анализировали такие авторитетные ученые, как В.В.Иванов, Е.М.Мелетинский, С.А.Токарев, В.Н.Басилов и мно¬гие другие.

Некоторые мои коллеги в устных беседах выражали сожале¬ние о том, что рукопись А.М.Золотарева не была опубликована полностью и, в частности, выпущенными оказались разделы, в которых рассматривались кавказские этнографические и фольк¬лорные материалы.

В качестве сугубо личной ремарки отмечу, что, стремясь дока¬зать универсальное распространение — на ранних стадиях соци¬альной эволюции — родовой организации, дуального деления племен и дуалистических, в том числе близнечных, мотивов в мифологиях всего мира, Золотарев не остался свободен от натя¬жек и преувеличений. Как представляется, методологическая ус¬тановка на универсализм стадиальных явлений социальной орга-219

 

низации и духовной жизни сослужила плохую службу даже та¬кому талантливому и яркому труду.

Очерк творчества Золотарева останется незавершенным, если не сказать несколько слов об опубликованных им рецензиях. Рецензированием он занимался постоянно и напечатал немало серьезной аналитической критики. Многие его рецензии весьма информативны. Порой он буквально извлекал из небытия на свет Божий никому не известные, труднодоступные этнографи¬ческие публикации зарубежных авторов и делал их достоянием советского читателя85. Много внимания уделял Золотарев и пуб¬ликациям советских коллег. Особо можно отметить критическую рецензию на книгу А.Ф.Анисимова «Родовое общество эвенков». В ней Александр Михайлович продемонстрировал куда более обширные, чем у автора книги, знания по эвенкийской культуре и сделал ему множество аргументированных замечаний86. Инте-ресны высказанные в рецензии на монографию С.А.Токарева «Докапиталистические пережитки в Ойротии» возражения про¬тив концепции феодализма чуть ли не двухтысячелетней давно¬сти у алтайцев и хакасов. Приходится лишь пожалеть о том, что общая теоретическая позиция С.А.Токарева названа в этой пуб¬ликации «антиисторической», а в последнем ее абзаце говорит¬ся: «Автор (С.А.Токарев. — О.А.) присоединяется к осужденной практикой советского строительства, враждебной нам и гнилой теории о якобы положительной роли родовых пережитков в кол¬хозном строительстве. Политический вред этой "теории" неод¬нократно разоблачался в нашей печати»87.

Упомянем также в целом положительную рецензию на моно¬графию П.П.Ефименко «Первобытное общество», где в полной мере проявилась огромная археологическая эрудиция Золотаре¬ва, а также рецензию на книгу А.Хрдлички о заселении Америки и Австралии, в которой продемонстрирована широкая осведом¬ленность в области палеоантропологии88. Немало сил вложил Золотарев в рецензию на русское издание трудов Э.Тэйлора, объединенных под названием «Первобытная культура»89. Высоко ценя достижения знаменитого английского ученого, он суро¬во порицал издателей, в первую очередь В.К.Никольского, за эклектическую подборку материала, необоснованные купюры, искажения мыслей автора при переводе, а также поверхностное и изобилующее ошибками предисловие. По хранящейся в архиве ИЭА переписке Александра Михайловича с сотрудниками редак¬ции «Вестника древней истории» можно заключить, что опубли¬ковать такую рецензию в полном объеме стоило немалых усилий и нервных затрат.

220

 

*  *  *

Как представляется, два главных устремления А.М.Золота¬рева, четко прослеживающихся во всех его трудах (опубликован¬ных и неопубликованных), — доказать единообразие развития человеческих обществ на ранних этапах истории, а также вы¬строить явления мировой культуры и социальной жизни в жест¬кой стадиальной последовательности — не выдержали проверки временем. Он способствовал утверждению в устной и письмен¬ной советской научной традиции многих идеологически нагру¬женных формул (у него их черпали годами), которые с большим трудом преодолевались вплоть до недавнего времени и, пожалуй, не совсем вытеснены до сих пор. Тем не менее подлинные за¬слуги Золотарева перед наукой велики, и в полном объеме они, пожалуй, все еще скрыты от внимания коллег.

Заслуги эти, на мой взгляд, состоят не столько в глобальных теоретических построениях, сколько в аналитической обработке, систематизации и внедрении в научный оборот гигантской эт-нографической информации, а также в рассыпанных в его пуб¬ликациях и рукописях аналитических заключениях, прозрениях, предположениях, догадках, высказанных по самым разнообраз¬ным проблемам этнологии бесписьменных обществ и в даль¬нейшем блестяще подтвердившихся. Сводка таких заключений, прозрений и предположений потребует долгого кропотливого труда, но работа эта стоит усилий, так как отдельные проблемы, оригинально решавшиеся или ставившиеся в работах Золота¬рева (вроде происхождения аборигенов Австралии, смысла и функций их брачных классов, исторического соотношения уп-ряжного собаководства и транспортного оленеводства в Сибири, выделения хозяйственных типов охотников и оленеводов «Аме-разии», происхождения малайской системы терминов родства, функциональной связи избегания и подшучивания в беспись¬менных культурах и т.п.), лишь на первый взгляд кажутся част¬ными, а по сути таковыми не являются.

Не потеряли также своего значения его археологические ис-следования на Дальнем Востоке, не устарели обширные полевые этнографические материалы, все еще лежащие необработанными в архиве, не может устареть основанная на его собственных по¬левых данных монография об ульчах, и в первую очередь обстоя¬тельно аргументированные выводы о сложном этногенезе этого маленького народа. По моему глубокому убеждению, именно такие выводы, открытия и прозрения, опирающиеся на конкрет¬ную эмпирическую базу, а не тщетные попытки протянуть одну красную нить через всю историю человечества обеспечивают прогресс нашей науки.

221

 

В заключение мы должны с благодарностью вспомнить по¬койную вдову А.М.Золотарева Александру Евсеевну Золотареву, которая бережно сохранила его личный архив и в образцовом порядке передала Институту этнографии АН СССР; покойно¬го Л.А.Файнберга, ведущего научного сотрудника этого инсти¬тута, который предпринял первичную систематизацию упомя¬нутого архива и опубликовал, снабдив вдумчивыми коммента¬риями, «Родовой строй и первобытную мифологию»; покойного С.А.Токарева, ученого, принадлежавшего к одному с А.М.Золо¬таревым поколению, самого прославленного советского этно¬графа, который перед опубликованием провел первичное ре¬дактирование текста рукописи этой монографии; покойного В.Н.Басилова, одного из выдающихся сотрудников ИЭА РАН следующего — более молодого — поколения, который иниции¬ровал работу по изучению творческого наследия А.М.Золотарева.

Считаю своим долгом выразить личную признательность за помощь при подготовке этой статьи сыну ученого — Дмитрию Александровичу Золотареву, сотруднику кафедры этнологии МГУ С.П.Полякову, а также сотруднице ИЭА И.А.Кремлевой.

1 Золотарев A.M. Карл Каутский и марксизм. — Большевик Украины. 1928,

№ 6, с. 34—40.

2 Золотарев A.M. Происхождение экзогамии. — Известия ГАИМК. 1931,

т. 10, вып. 2-4, с. 1-85.

3 Вот перечень наиболее крупных из неопубликованных работ А.М.Золо¬

тарева, хранящихся в его личном фонде в АИЭА: «Патрилинейность и матрили-

нейность у аборигенов Австралии», «Из истории материальной культуры на се¬

вере Америки и в Азии», «Развитие брака, семьи и рода», «Общественные отно¬

шения дородового общества», «Пережитки дуальной организации в Древнем

Египте», «Материалы к археологии Нижнего Амура (в соавторстве с М.Воевод-

ским)», «Древнейшие судьбы Приамурья», «Очерк истории родового строя», «К

вопросу о происхождении рода». Фонд Золотарева до сих пор не обработан и не

описан.

4 Одна автобиография содержится в «личном деле» А.М.Золотарева, храня¬

щемся в архиве петербургского Института истории материальной культуры

(АИИМК, ф. 2, оп. 3, д. 299). Другая поступила ко мне от сына ученого,

Д.А.Золотарева, в виде ксерокопии. Она была получена им от покойного

В.Н.Басилова, место хранения оригинала неизвестно. Данные этих автобиогра¬

фий несколько расходятся, при разночтениях мы опираемся на первую.

5 АИИМК РАН, ф. 2, оп. 1, д. 123; ф. 2, оп. 3, д. 299; ф. 35, оп. 5, д. 75 и

122.

6 Именно с этими дисциплинами была связана его первая публикация, см.

примеч. 1.

7 Автобиография. — АИИМК, ф. 2, оп. 3, д. 299, л. 5 — 6 .

8 Там же, ф. 35, оп. 5, д. 122, л. 6.

9 Там же, л. 7.

10 Там же, л. 16.

11 А.З. Этнография в Москве. — СЭ. 1934, № 3, с. 118—119.

222

 

12 АИИМК, ф. 2, oп. 3, д. 229, л. 6, 8.

13 Была издана как монография через много лет после его смерти: Золота¬

рев А.М. Родовой строй и первобытная мифология. М., 1964.

14 Следственное дело А.М.Золотарева. — Центральный архив ФСБ. Ф. Воен¬

ная прокуратура, 1942, д. 3996. Со следственным делом знакомился сын ученого

Д.А.Золотарев, который предоставил краткие выписки составителю сборника.

15 Золотарев А.М. 35 дней в фашистском плену. — Смена, март 1942, № 6,

с. 1 8 — 1 9 . Статья была перепечатана в ЭО (1995, № 2, с. 3 — 6 , публикация

В.Н.Басилова).

16 Следственное дело А.М.Золотарева.

17 Справка военного трибунала Московского военного округа от 31 июля

1957 г. № н-1956/ос.

18 См.: Артемова О.Ю. Послесловие. — Максимов А.Н. Избранные труды. М.,

1 9 9 7 , с . 4 5 6 — 4 6 0 ; Artemova О . Y u . L a s o c i й t й traditionelle d e s aborigиnes d'Australie

dans l'anthropologie soviйtique. — Regards sur l'anthropologie soviйtique. Cahiers du

Monde Russe et soviйtique. Vol. XXXI (2—3), 1990, p. 431—441; Соловей Т.Д. От

«буржуазной» этнологии к «советской» этнографии. История отечественной эт¬

нологии первой трети XX века. М., 1998; она же. «Коренной перелом» в отече¬

ственной этнографии (дискуссия о предмете этнографической науки: конец

1920-х—начало  1930-х годов). — ЭО. 2001, № 3, с. 1 0 1 — 1 2 0 .

19 Автобиография из личного архива А.М.Золотарева.

20 Например, он утверждал, что аборигены Австралии ко времени колониза¬

ции находились накануне мощного революционного переворота, старики лишь

с помощью «кровавого религиозного террора» удерживали свою власть и приви¬

легии, но «тотемический строй» был обречен. См.: Т о л с т о в С.П. Проблемы до¬

родового общества. — СЭ. 1931, № 3 — 4 , с. 96—97, 1 0 0 .

21 Преображенский П.Ф. Первобытный монотеизм у огнеземельцев. — Уче¬

ные записки Института истории РАНИОН. М., 1929, т. 1, с. 3 5 — 4 6 .

22 Эйдельман Г. Первобытный коммунизм и первобытная религия. М., 1923.

23 Золотарев А.М. Происхождение экзогамии, с. 8.

24 Максимов А.Н. Теория родового быта. — Сборник в честь 70-летия

Д.Н.Анучина. М., 1913, с. 1 0 0 — 1 2 0 .

25 Артемова О.Ю. Еще раз о «родовом быте» и об австралийской контровер¬

зе. — Ранние формы социальной организации. СПб., 2000, с. 2 5 — 5 6 .

26 Золотарев А.М. Происхождение экзогамии, с. 31.

27 Бахта В.М., Сенюта Т.В. Локальная группа, семья и узы родства в обще¬

стве аборигенов Австралии. — Охотники, собиратели, рыболовы. Л., 1972, с. 68—

90; Бутинов Н.А. Разделение труда в первобытном обществе. — Проблемы исто¬

рии первобытного общества. М., 1960 (ТИЭ, нов. сер., т. 54), с. 109—150; Ка-

бо В.Р. Первобытная община охотников и собирателей. — ПИДО. М., 1968,

с. 223—265. См. также: Тумаркин Д.Д. К вопросу о сущности рода. — СЭ. 1970,

№ 5, с. 93—101.

28 См., например, материалы дискуссии о так называемой австралийской

контроверзе: Членов М.А. Можно ли считать «австралийскую контроверзу» раз¬

решенной? — СЭ. 1971, № 4, с. 68—71; Семенов Ю.И. Проблема исторического

соотношения отцовской и материнской филиации у аборигенов Австралии. —

СЭ. 1971, № 6, с. 1 0 1 — 1 1 1 ; Хазанов А.М. Природно-хозяйственные различия в

каменном веке и проблема первичного материнского рода. — СЭ. 1973, № 1,

с. 1 1 4 — 1 2 1 ; Крюков M.B. Дает ли система брачных классов ключ к разрешению

«австралийской контроверзы»? — СЭ. 1974, № 3, с. 6 0 — 7 0 ; Членов М.А. Еще раз

об «австралийской контроверзе» и методике ее рассмотрения. — СЭ. 1974, № 6,

с. 51—57; Хазанов А.М. О связи линейности и локальности с образом жизни. —

Там же, с. 58—61.

223

 

29 Золотарев А.М. Происхождение экзогамии, с. 35 и др.

30 Там же, с. 33 и др.

31 Keen I. Twenty-five Years of Aboriginal Kinship Studies. — Social Anthropology

and Australian Aboriginal Studies. A Contemporary Overview. Canberra, 1988, p. 99.

32 Максимов А.Н. Брачные классы австралийцев. — ЭО. 1909, № 2—3, с. 1—

32.

33 Семенов Ю.И. Проблема перехода от материнского рода к отцовскому

(опыт теоретического анализа). — СЭ. 1970, № 1, с. 57—71.

34 Золотарев А.М. Происхождение экзогамии, с. 55.

35 Keen I. Twenty-five.., p. 98—99.

36 Токарев С.А. О системах родства австралийцев. — Этнография. 1929, № 1,

с. 25—50.

37 Золотарев А.М. Проблема австралийской культуры. — Сообщения ГАИМК.

1931, № 2, с. 3 4 — 3 6 .

38 Кабо В.Р. Происхождение и ранняя история аборигенов Австралии. М.,

1969. В настоящее время эта точка зрения — о происхождении аборигенов Ав¬

стралии от одного ствола переселенцев — не находит достаточно убедительного

подтверждения, скорее, наоборот имеются основания полагать, что первая «струя»

переселенцев из Азии попала на материк в плейстоцене, а вторая — в голоцене.

39 Золотарев А.М. Проблема австралийской культуры, с. 36.

40 Быковский С.Н. Предисловие. — Золотарев А.М. Происхождение экзога¬

мии, с. 3—7.

41 Быковский С.Н. Предисловие.., с. 7.

42 Золотарев А.М. Кардинал Шмидт и Омар Шпан. — Сообщения ГАИМК.

1932, № 1 — 2 , с. 18—21.

43 Там же.

44 Золотарев А.М. Общественные отношения дородовой коммуны. — Перво¬

бытное общество. М., 1932, с. 87—90.

45 Золотарев А.М. Новые данные о групповом браке. — СЭ. 1933, № 3—4,

с. 197—204.

46 Золотарев А.М. Пережитки родового строя у гиляков района Чомэ. —

Советский Север. 1933, № 2, с. 57.

47 Там же, с. 59—60.

48 Золотарев А.М. [Рец. на:] Косвен М. Л.Г.Морган — жизнь и учение. — СЭ.

1934, № 4, с. 139.

49 Золотарев А.М. Буржуазная наука и вопрос о первобытном коммунизме. —

Под знаменем марксизма. 1933, № 5, с. 224.

50 Золотарев А.М. Каменные орудия австралийцев (рукопись, б/г, личный

фонд А.М.Золотарева в АИЭА). Мне не удалось обнаружить в печати этой ста¬

тьи, хотя А.М.Золотарев писал в 1933 г., что статья сдана в печать. См.: Золота¬

рев А.М. Буржуазная наука и вопрос о первобытном коммунизме, с. 234.

51 Howitt A.W. The Native Tribes of South-East Australia. L., 1904, p. 302—316;

690—710.

52 Золотарев А.М. Матриархат и патриархат у аборигенов Австралии. Работа

осталась неопубликованной, на рукописи в АИЭА дата ее не указана.

53 Radcliffe-Brown A.R. The Social Organization of Australian Tribes. — Oceania.

1930—1931. Vol. 1. № 1 — 4 ; Максимов А.Н. Материнское право в Австралии. М.,

1930.

54 Быковский С.Н. Предисловие.., с. 3.

55 Золотарев А.М. Общественные отношения.., с. 103—104.

56 Максимов А.Н. К вопросу о тотемизме у народов Сибири. — Ученые за¬

писки Института истории РАНИОН. М., 1928. Т. 7, с. 3—14.

57 Золотарев А.М. Пережитки тотемизма у народов Сибири. М., 1934, с. 32.

224

 

58 Там же, с. 6—7.

59 См. работы А.М.Золотарева: [Рец. на:] Косвен М. Л.Г.Морган — жизнь и

учение.., с. 138—139; Кардинал Шмидт и Омар Шпан, с. 19.

60 Золотарев А.М. «Происхождение семьи, частной собственности и государ¬

ства» Ф.Энгельса и современная наука. — Историк-марксист. 1940, № 12, с. 3 5 —

36.

61 Золотарев А.М. Новые данные о групповом браке. — СЭ. 1933, № 3—4,

с. 1 9 7 — 2 0 4 ; Radkliffe-Brown A.R. On Joking Relations. — Africa. 1940, vol. XIII, № 3,

p. 195—210.

62 Золотарев А.М. К вопросу о генезисе классообразования у гиляков. — За

индустриализацию Советского Востока. 1933, № 3, с. 28—35.

63 Золотарев А.М. Амурские орочи. — Советский Север. 1934, № 6, с. 8 0 — 8 5 .

64 Мне не удалось найти эту статью в печати, есть рукописный вариант в

личном фонде Золотарева в АИЭА.

65 Рукопись, хранящаяся там же.

66 Золотарев А.М. Из истории народов Амура. — Исторический журнал. 1937.

№ 7, с. 27—40.

67 Zolotarev A.M. The Bear Festival of the Olcha. — American Anthropologist.

1937, № 1, с. 3 7 — 4 3 .

68 Золотарев А.М. Родовой строй и религия ульчей. Хабаровск, 1939, с. 65—

67.

69 Там же, с. 61 и др.

70 См. работы А.М.Золотарева: Из истории этнических взаимоотношений на

северо-востоке Азии. Б.м., 1938. 15 с. (перепечатано: Кунсткамера, вып. 4, 1995,

с. 180—200); Новые данные о тунгусах и ламутах XVIII века. — Историк-марк¬

сист. 1938, кн. 2 (66), с. 6 3 — 8 8 ; Первые сведения о юкагирах и чукчах. — Там

же. 1939, кн. 2 (72), с. 1 8 8 — 1 9 2 , а также: Золотарев А.М., Левин М.Г. Саами

(лопари). — Советское краеведение. 1936, № 5, с. 62—67.

71 Линденау Я.И. Описание народов Сибири. Магадан, 1983.

72 Левин М.Г., Золотарев А.М. К вопросу о древности происхождения олене¬

водства. — Проблемы происхождения, эволюции и породообразования домаш¬

них животных. М.—Л., 1940, т. 1, с. 171—189.

73 Золотарев А.М. Из истории этнических взаимоотношений.., с. 84.

74 Василевич Г.М., Левин М.Г. Типы оленеводства и их происхождение. — СЭ.

1951, № 1, с. 63—87.

75 Крупник И.И. Арктическая этноэкология: Модели традиционного приро¬

допользования морских охотников и оленеводов севера Евразии. М., 1989,

с. 146—147.

76 Золотарев А.М. Исторические предпосылки формирования Homo sapiens в

освещении советских археологов. — Антропологический журнал. 1936, № 3,

с. 354.

77 Золотарев А.М. Расовая «теория» и этнография. — Наука о расах и расизм.

М.—Л., 1938, с. 40—51.

78 Золотарев А.М. «Происхождение семьи, частной собственности и государ¬

ства».., с. 3 1 — 3 2 .

79 Золотарев А.М. К истории ранних форм группового брака. — Ученые за¬

писки Московского областного педагогического института. Т. 2. М., 1940, с. 154.

80 Ольдерогге Д.А. Малайская система родства. — Родовое общество. М., 1951,

с. 28—66; Крюков M.B. Система родства китайцев. М., 1972.

81 Золотарев A.M. К истории ранних форм группового брака, с. 169.

82 См., например: Токарев С.А. Энгельс и современная этнография. — Извес¬

тия Академии наук СССР. Серия истории и философии. М., 1951. Т. 3, № 1,

с. 28—66; Ольдерогге Д.А. Малайская система родства, с. 28—66; Семенов Ю.И.

225

 

«Происхождение семьи, частной собственности и государства» Ф.Энгельса и современные данные этнографии. - Вопросы философии. 1959, № 7, с. 137-147. В те же годы была показана несостоятельность другого элемента морганов-ской схемы - опровергнуто существование семьи пуналуа, основанной на груп¬повом браке, причем были выявлены источники заблуждения Моргана в этом вопросе. См.: Тумаркин Д.Д. К вопросу о формах семьи у гавайцев в конце XVIII-начале XIX в. - СЭ. 1954, № 4, с. 106-116.

83 Золотарев А.М. Родовой строй и первобытная мифология, с. 289.

84 Там же, с. 297.

85 См., например: Золотарев А.М. [Рец. на:] Report of the Australian and New

Zealand Association for the Advancement of Science, vol. 16. Wellington, 1923;

vol.  17, Adelaide,  1924; vol.  18, Perth,  1926; vol.  19, Hobart,  1928; vol. 20, Brisbane,

1930; vol. 21, Sydney,  1932; vol. 22,  Melbourne,  1935. - СЭ.  1936, № 2, с 164-

165.

86 Золотарев А.М. [Рец. на:] Анисимов А.Ф. Родовое общество эвенков. М.,

1936. - СЭ. 1937, № 1, с. 193-195.

87 Золотарев А.М. [Рец. на:] Потапов Л.П. Разложение родового строя у пле¬

мен Северного Алтая. Материальное производство. - Известия ГАИМК. М.-Л.,

1935, вып. 128; Потапов Л.П. Очерки по истории Шории. - Труды Института

востоковедения Академии наук СССР. М.-Л., 1936, т. XV; Токарев С.А. Докапи¬

талистические пережитки в Ойротии. Л., 1936. - Историк-марксист. 1938, № 1,

с. 132-134.

88 Золотарев А.М.   [Рец.   на:]  Ефименко П.П  Первобытное   общество.   Л.,

1938. - Вестник древней истории. 1939, № 2, с. 107-114; Hrdlička A. Melanesians

and Australians and the Peopling of America. L., 1935. - Антропологический жур¬

нал. 1936, № 3, с. 364-366.

89 Золотарев А.М. [Рец. на:] Тейлор Э.Б. Первобытная культура. Пер. с англ.

под ред., с предисл. и примеч. В.К.Никольского. - Вестник древней истории.

1939, № 3 (8), с. 138-142.



ЗОЛОТАРЕВ, Александр Михайлович

ЗОЛОТАРЕВ, Александр Михайлович

(1907-1943)

  Этнограф, историк первобытного общества; работал с мат-лами по Сибири, Индии, Индонезии и др. регионам мира. Род. в г. Харьков. C 1924 в Москве; учился на технол., затем эк. фак-те ИНХ им. Г. В. Плеханова; увлекшись историей первобытной культуры, ушел с 4-го курса. С 1930 аспирант ГАИМК, по совмест. преп. ЛИФЛИ. В 1932, по ок. аспирантуры снова в Москве: сотр. МО ГАИМК и Ин-та антропологии при МГУ, преп. Коммун. ун-та. С 1934 доцент МИФЛИ; с 1937 доцент МОПИ. В 1927 активный комсом. работник, однако "имел троцкистские колебания" и голосовал на одном из собраний "за резолюцию оппозиции". Этого было достаточно для того, чтобы он, несмотря на многократное покаяние, всю жизнь подвергался преследованиям. В янв. 1928 его исключили из кандидатов РКСМ, в 1932 - из аспирантуры ГАИМК (вскоре восстановили). В 1937 по той же причине он был удален из Москвы, читал курсы по истории первобытного общ-ва, истории Древнего Востока и этнографии в Воронежском пед. ин-те. Значительно опередила свое время докт. дисс. З. "Дуальная организация первобытных народов и происхождение дуалистических космогоний", фрагментарно и под др. названием опубл. лишь посмертно, в 1964; в ней были предвосхищены, в частности, некоторые идеи К. Леви-Стросса. В начале ВОВ З. ушел в нар. ополчение, был взят в плен, бежал, вернулся в Москву. Арестован 26 янв. 1942; обвинен в "шпионской деятельности", в том, что во время пребывания в плену "переводил военнопленным содержание нем. газет, способствуя таким образом обработке военнопленных в антисов. духе". Пост. ОСО при НКВД СССР от 2 сент. 1942 приговорен к 10 годам ИТЛ. Умер в заключении 6 апр. 1943. Реабилитирован в 1957.

  Соч.: Происхождение экзогамии // ИГАИМК. 1931. Т. 10, вып. 2/4. С. 1-96; Пережитки тотемизма у народов Сибири. Л., 1934; К вопросу о происхождении эскимосов // Антропологический журнал. 1937. № 1. С. 47-56; Из истории этнических взаимоотношений на северо-востоке Азии // Изв. Воронежского педагогического института. 1938. Т. 4. С. 73-87 (то же: Кунсткамера МАЭ им. Петра Великого РАН: Избр. ст. СПб., 1995. С. 180-200); Родовой строй и религия ульчей. Хабаровск, 1939; Первые сведения о юкагирах и чукчах // ИМ. 1939. Кн. 2. С. 188-192; К истории ранних форм группового брака // УЗ ИФ МОПИ. 1940. Т. 2. С. 144-170; 35 дней в фашистском плену // Юность. 1942. № 6 (то же: ЭО. 1995. № 5. С. 3-6); Родовой строй и первобытная мифология. М., 1965; The bear festival of the Olcha // American Anthropologist. 1937. Vol. 39, N 1. P. 113-130; The ancient culture of North Asia // Ibid. 1938. Vol. 40, N 1. P. 13-23.

  Лит.: НРЛ. С. 142; Иванов В. В. Дуальная организация первобытных народов и проблема дуалистических космогоний: рец. на книгу А. М. Золотарева "Родовой строй и первобытная мифология" // СА. 1968. № 4. С. 276-287; Решетов, 1994 (2). С. 352-353.

  Арх.: АИИМК. Ф. 35, оп. 5, д. 122; СПбФ АРАН. Ф. 142, оп. 5, д. 249.


Версия для печати

 

2011   Козацька бібліотека © Всі права захищені
КОЗАЦЬКА БІБЛІОТЕКА · ГОСТЬОВА КНИГА · КАРТА САЙТУ


ВебСтолица.РУ: создай свой бесплатный сайт!  | Пожаловаться  
Движок: Amiro CMS